Путч 1991 года: Тревожные дни – интервью с человеком, закрывшим КПСС

Буквально несколько дней назад Россия отметила очередную годовщину августовского путча 1991 года. Прошло почти 30 лет. Уже у детей, которые родились после путча собственные дети ходят в школу. Поэтому происходящее тогда многими воспринимаются как «преданья старины глубокой».

Общественная служба новостей решила поговорить с одним из активных участников событий августа 1991 года. Евгений Савостьянов тогда занимал руководящую должность в мэрии Москвы, работал лично с Гавриилом Поповым (тогдашний мэр) и Юрием Лужковым (следующий мэр). Своими глазами наблюдал снос памятника Дзержинскому и даже закрывал здание центрального комитета Коммунистической Партии Советского Союза.

– Скажите, а когда вы узнали, что в стране начался путч, какие эмоции это в вас вызвало?

– Это случилось в аэропорту Шеннон. Мы вместе с Александром Музыкантским и Сергеем Трубе ждали самолёт до Москвы. Музыкантский и Трубе услышали об этом в новостях, которые транслировали на телеэкранах аэропорта. И сообщили мне.

Помню первую мысль: «Что делать?»

А в зале в этот момент звучало все настойчивей и потому особенно неприятно звучало: «Пассажиры Музыкантский, Савостьянов, Трубе, срочно пройдите на посадку». Это «на посадку» звучало особенно зловеще и казалось прямым намеком на незавидное будущее.

Наконец, решаем: отсиживаться в кустах – последнее дело, наше место – в Москве, рядом с товарищами. В самолете, по договоренности с экипажем, поочередно запираемся в туалете и сжигаем записные книжки (начитались про шпионов, понимаешь). В глазах окружающих – сочувствие.

А потом вдруг приходит понимание: если путч (ярлык придумал я) всерьез, то граница закрыта, в Союз нас не пустят, и будет еще время, чтобы принять решение. А если в Союз нас пустят, то путч – опереточный, дольше нескольких дней канитель не протянется, и чего тогда особенно бояться?

Помню, уже по прилёту, появились первые признаки. Выяснили у встречающих: работает ли телефон в машине? Все телефоны работают, никто никому не мешает. Это успокоило – путч и в самом деле опереточный.

– А кто вас встречал? И, вообще, как долетели?

– В Союз влетели, к Шереметьево-2 подлетели. Всматривались изо всех глаз и… ничего необычного не видно. Ни машин, ни танков – ничего настораживающего.

Первые, кого мы видим на родной земле – наши жены, Юля Савостьянова и Мила Музыкантская. Зареванные – как и не могло не быть.

– Вы говорили, что первым делом проверили телефон. Видимо хотели кому-то позвонить? С кем первым вы связались?

– Позвонил Александру Яковлеву. Оказывается, они сидят с Шеварднадзе в гостинице «Минск». Тогда ещё подумалось: странно, у Яковлева есть кабинет на Тверской.

А мы как раз проезжали мимо. Вместе с Музыкантским «нанесли визит». Узнали, хотя и с определенными оговорками, главное: Горбачев в этой затее не участвует, может быть, даже осуждает ее. Это определяет правовую сторону дела: действия ГКЧП абсолютно незаконны, это – уголовные преступники, узурпаторы, банда заговорщиков.

В Москве на хозяйстве Лужков. Мэра Москвы Попова в Москве нет – отдыхает в Киргизии.

– Вы с ходу включились в работу?

–Собрались в кабинете Лужкова – вырабатывать тактику действий. Потом ее согласовывали с Белым домом, чтобы действовать в унисон.

– И какими же были ваши планы? В чём виделась стратегия?

Ни в коем случае не провоцировать войска на применение силы. Наоборот, обеспечивать им безопасность, питание (по возможности – горячее), вести разъяснительную работу. Этим должны заниматься депутаты, активисты «Демократической России», все желающие москвичи, ну и, конечно, работники продовольственных служб города во главе с Владимиром Карнауховым.

Использовать все имеющиеся контакты с руководителями силовых структур для изоляции ГКЧП, недопущения силовых акций, постепенного перетягивания этих руководителей на свою сторону.

Использовать все имеющиеся возможности для международной изоляции гкчпистов, разъясняя ситуацию работникам диппредставительств и зарубежной прессы.

Для поддержания духа защитников демократии организовать строительство баррикад с привлечением возможностей городского строительного комплекса и столичного общественного транспорта.

Как можно активнее выводить народ на улицу, оказывая нарастающее политическое давление на ГКЧП.

В разгар совещания в кабинет Лужкова вошел дежурный и сказал, что к зданию подошла танковая колонна, ее командир добивается встречи с Лужковым. Следом за ним вошёл генерал-майор ВДВ представился: «Генерал-майор Зимин» и доложил, что колонна прибыла на охрану Моссовета. На самом деле это был Александр Лебедь.

Помню, Лужков ему с порога заявил: «А ты мне тут вообще не нужен со своей охраной. В Москве и так полный порядок. Так что разворачивайтесь и уматывайте отсюда». Я немного смягчаю его слова, тогда время было нервное, поэтому в выражениях не церемонились. Но генерал ответил: «Есть!» – взял под козырек, развернулся и… ушел «исполнять приказание».

– Сейчас считается, что главным действующим лицом тех дней был Ельцин. Именно он возглавил сопротивление.

– Конечно. Нам в Моссовете выпали важные, но менее масштабные задачи, но все-таки немаловажные: город должен нормально жить и работать.

А Ельцин со своим окружением играл главную роль в сопротивлении ГКЧП. Он, Бурбулис, Хасбулатов, Шахрай, Скоков регулярно выпускали указы и другие документы, дискредитирующие решения ГКЧП, но главное – позволявшие удерживать в своих руках информационную инициативу и сообщать всем и вся, что ГКЧП не победил.

Каждый новый текст, каждое новое выступление Ельцина и его команды вселяли уверенность и оптимизм – в сторонников, сомнения и неуверенность – в колеблющихся и врагов. Президент России был и душой, и центром, и символом воли россиян, символом сопротивления наглому мятежу.

Вообще, перелом в настроениях случился, когда с одного из танков, подошедших к Белому дому, выступил Ельцин, объявивший путчистов вне закона и призвавший к сопротивлению действиям ГКЧП и защите законной власти.

– А у вас в Моссовете какие царили настроения?

– Характерной чертой был нервический ажиотаж набежавших туда сотен депутатов, активистов демократического движения и просто тянувшихся сюда москвичей. Чтобы понять масштаб: одних депутатов в Моссовете тогда было около 450 человек.

Кто-то постоянно прибегал с сообщениями о новых армейских колоннах. Иногда это была реальная информация, но чаще – домыслы. Кто-то предлагал новые заявления или митинги. В общем, параллельно существовали рутинная работа и предчувствие гражданской войны.

– Судя по вашим словам, в вашем лагере никто в победе не сомневался. Неужели ГКЧП не мог ничего противопоставить?

– Почему? Я тогда прямо говорил: если гкчписты догадаются организовать по партийной линии митинги в поддержку своих действий – пусть силком, пусть по разнарядке – они смогут вывести на улицы немало людей. И это позволит им если не перехватить политическую инициативу, то, во всяком случае, значительно укрепить дух привлеченных военнослужащих и обеспечить некоторую моральную поддержку возможных силовых акций.

Попов тогда в ответ со злым сарказмом сказал, что, если бы они могли работать с людьми и не бояться «улицы», у них был бы «свой» президент РСФСР, и они до сих пор имели бы большинство в Советах.

– Скажите, а вы окончательно уверены в правильности тех событий? Разгром ГКЧП действительно был беспримесным благом для страны?

– Сегодня совершенно очевидно: главное, что мы потеряли за прошедшие 29 лет – не территории, не политическое влияние, не киловатты и тонны производимой продукции.

Главная наша потеря – вера и энтузиазм людей, свергнувших в том уже далеком году один из самых кровавых, преступных режимов в мировой истории.

Собравшиеся у Белого дома люди стали для меня живым воплощением возвышенного и героического, которое так часто проявляется у народов в эпохи великих перемен.

Самоотверженность и боль за судьбу страны, отвага и бескорыстие, ощущение подлинного братства – вот что было характерно для подавляющего большинства стоявших под дождем людей.

– Но, всё-таки, их поражение было неизбежным?

– Вся страна видела по телевизору пресс-конференцию трясущихся (в прямом смысле) от страха руководителей ГКЧП, испуганных и пьяных недотеп, заваривших кашу и не способных ее съесть. Людей, которые ради собственных интересов захотели снова одеть народу 70-летний намордник.

А уж когда Татьяна Малкина из «Независимой газеты» в лоб спросила: «Скажите, пожалуйста, понимаете ли вы, что сегодня ночью совершили государственный переворот?», эти «вожди» растерялись настолько, что мы покатились от хохота.

Важнее всего было то, что в этот момент многие силовики поняли: эти – не командиры.

(Продолжение следует)