Махутов: До сих пор не могу понять, как получилось, что дети стали объектом войны?

Николай Махутов не только академик РАН и специалист по безопасности. Он долгие годы возглавляет общественное объединение тех, кто в детские годы прошёл застенки фашистов.

– Николай Андреевич, скажите, почему возникла идея создать союз именно детей, попавших в фашистские концлагеря? Правильно мы понимаем: они чем-то фундаментально отличаются от взрослых узников?

– Первое, что я хотел бы сказать: Вторая Мировая война – это была первая война в истории человечества, когда дети стали объектом военных действий Германии. Это проявлялось по-разному: политические, научные, образовательные шаги.

До этого была Первая Мировая война, предыдущие войны. Но существовали конвенции: Гаагская, Женевская. Они говорили: при любом ведении боевых действий, воюющие стороны должны защищать детей. Дети в этом смысле выводились за рамки войны.

Фашистская Германия сказала, что «дети нам нужны для своих целей».

Количество этих целей постоянно росло: и псевдомедицинские эксперименты, и детская кровь для раненых солдат. Онемечивание других народов для пополнения «нордической нации» – это тоже за счёт детей делалось.

Дети в концлагерях, в гетто, в тюрьмах, в маршевых колоннах – везде становились жертвами разного рода преступлений.

Поэтому эта сторона дела меня каждый раз беспокоит: как же так получилось, что в этой войне дети из защищаемых стали объектами военных действий. Этот ключевой вопрос очень мало освещён (может быть пока) в литературе.

– Союз узников был создан через несколько десятилетий после окончания Войны. Почему не сразу, почему с такой задержкой по времени?

– После войны, когда все узники были освобождены, то появились соответствующие статьи в характеристиках: «были на оккупированных территориях», чем там занимались. Поэтому люди старались не распространяться на этот счёт.

Но узники сами узнавали, что кто-то из школы был в том или ином лагере. И постепенно на местном, на региональном, на уровне школ стали люди друг друга находить. Этот процесс нарастал в 1950-60-е годы.

Потом стали к этому делу подключаться и другие люди. В частности, Владимир Валентинович Литвинов – украинский писатель – он начал собирать и систематизировать данные об этих детях. Потом Альберт Анатольевич Лиханов – это уже Детский фонд, 1980-е годы – тоже почувствовал, что это важная новая тема.

В 1988 году было решено – по предложению детского фонда – собрать этих людей в единую Организацию малолетних узников фашизма («фашистских концлагерей», как это тогда называлось).

– То есть к концу 90-х годов идея окончательно оформилась? Вы стояли у истоков этого объединения?

Мы тогда думали долго, когда и где лучше будет сделать. Но приняли решение, что лучше всего будет сделать это 22 июня в Киеве. Как в песне пелось: «22 июня… нам сообщили, Киев бомбили».

Вот, ровно в 4 часа в доме офицеров 22 июня 1988 года было объявлено о создании вот такого союза. Это было ещё при СССР, потому наш союз международным тогда не назывался.

На первом съезде я не был. Присоединился уже в 1992 году, когда Советского Союза не стало. В Днепропетровске было очередное заседание. Меня тогда выбрали председателем этого союза. Я уже 27 лет возглавляю этот союз.

Сейчас он называется «Международный союз бывших малолетних узников фашизма». В эту категорию входят и «концлагерные дети», «дети гетто», «дети тюрем» и других мест принудительного содержания (как в указе президента написано).

– Насколько крупным является ваше объединение?

Сейчас союз объединяет 11 государств.

Ясно, что за время с 1992 года из членов союза очень большое число людей ушло из жизни. Точных цифр нет, но мы посчитали, это было где-то около 1 млн 200 тыс. Почти миллион уже ушёл из жизни. Девятьсот тысяч с лишним.

Наш союз действует в Росси, Белоруссии, на Украине – это самые крупные объединения. Есть в трёх прибалтийских республиках, в Молдове, в Казахстане, в Узбекистане. Люди из Болгарии тоже участвуют в нашей работе.

– В какой форме ведётся ваша работа?

Обычно каждые пять лет, когда случается юбилей Победы, мы проводим большие конференции и форумы. Сейчас название более-менее закрепилось: «Антифашистский форум». В этом году тоже будем проводить. Я надеюсь проведём.

Мы попали в план основных мероприятий года Памяти и Славы.

– А нет ли планов как-то перетранслировать идеи Союза дальше. Иначе он по естественным причинам исчезнет.

– Вы очень правильно затронули этот вопрос.

Сейчас у нас получается так: руководят некоторыми областными, городскими отделениями дети узников. Вот, даже моя дочь, она очень много о проблемах союза знает. Потому что ей хочешь – не хочешь, а приходится мне помогать. А в некоторых местах дети (и даже внуки) начинают полноценно подхватывать движение.

Поэтому мы приняли решение, что в союз могут вступать не только непосредственно те, кто в действе прошёл через фашистские застенки.

– Скажите, а как обстоит ситуация на Украине? Ведь там должно проживать немало членов вашего Союза. А в стране сегодня прославляют пособников фашистов. Марши в честь Бандеры проходят по центру Киева.

– Свои сложности тоже возникают. Штаб-квартира союза находится в Киеве.

Все говорят, что надо перенести точку руководства в Москву, в Россию. Но отказаться от Киева в этом вопросе – это будет, фактически, признанием поражения.

На Украине даже мне теперь, наверное, непросто будет появляться. Хотя я и орден имею от Украины. Но из-за того, что я в Крым ездил, теперь стал на Украине нежелательной персоной.

– Действительно, невероятно интересная коллизия: осмелятся ли на Украине открыто мешать проведению «Антифашистского форума?

– Мы бываем и в Германии, и в Англии, в Швейцарии, во Франции. Когда выясняют, что мы «концлагерные дети», то, знаете, ни у кого не поднимается рука выдвинуть какие-то обиды, требования к нам.

Потому что как только два-три слова расскажешь, что это такое, то не находится ни у кого сил.

Даже у нас в стране, когда начали рассуждать «какой фашизм хуже?». Германский или может какой-то другой?

В АПН, помню, была пресс-конференция. И вот когда это произнесли, я спросил: «А что вы знаете о немецком фашизме?»

Начал рассказывать. Конечно, люди извинялись: «Да-да, простите, мы этого не знали».

Поэтому тут тоже нужна большая работа. Поэтому спасибо, что вы этой задачей и проблемой озаботились.